В. Болтина. Безвинно пострадавшие

История нашей Родины полна печальных и поистине трагических страниц. Одна из наиболее страшных – массовые репрессии 30-40-х и начала 50-х годов ХХ века.

Ещё совсем недавно об этих и других чудовищных преступлениях тоталитарного режима невозможно было узнать, кроме как из архивных документов под грифами «секретно» и «совершенно секретно». Сегодня мы не просто можем, но и обязаны назвать имена всех безвинно погибших, потому что память о прошлом – ключ к пониманию дня сегодняшнего, осознанию истоков формирования современного общества, истории народов Казахстана, раскрывающейся в отдельных человеческих судьбах.

Лишь немногим узникам удалось выжить в нечеловеческих условиях сталинских лагерей. Они не сломались, оказавшись за решёткой, достойны восхищения и преклонения. Одна из них Магдалина Андреевна Мусс  родилась 7 ноября 1919 г. в деревне Горелово Чудовского района Ленинградской области. Рано лишилась матери (мать умерла 14 октября 1920 г.), а 22 ноября 1937 г. отца и двух братьев, Андрея и Якова, арестовали, а через месяц расстреляли. Началась полная лишений жизнь. Молоденькой Магдалине с большим трудом удалось устроиться на работу в Ленинграде, и только уборщицей, потому что в автобиографии честно писала: отец арестован в 1937 году. И её, как дочь врага народа, нигде не принимали.

С началом войны в марте 1942 г. Магдалину вызвали в райсовет и вручили документ о высылке из Ленинграда. В девять часов утра ей надлежало быть на Финляндском вокзале, при себе иметь не более 30 кг вещей. Переправляли через Ладожское озеро по непрочному льду. Затем – семь тяжелых месяцев жизни в товарных вагонах, двигавшихся на восток.

Попала она в Павлодар, где её вновь на работу нигде не принимали, потому что была немкой. Требовали разрешения НКВД. В НКВД, как вспоминает Магдалина Андреевна, ей сказали: «…вас на фронте гусеницами давят, а ты хочешь в городе жить, в 24 часа чтобы тебя здесь в городе не было».

Магдалина Андреевна никуда не уехала, продолжала искать работу. И всё-таки устроилась уборщицей в заводоуправление «Главмука» без прописки (так как немцев в городе не прописывали). Вскоре перевели на должность заведующей складом, дали комнату и прописали. Прошло четыре года. Когда узнали, что отец был «врагом народа», пришлось уйти.

В областной больнице, куда приняли на работу Магдалину Андреевну, многих немок уже арестовали, поэтому каждую ночь она ждала своего ареста. «И вот, –  пишет в своих воспоминаниях Магдалина Андреевна, –  16 апреля 1951 года ночью пришли за мной, сделали обыск, но мы с сестрой очень бедно жили, так что и обыскивать не надо было, жили в землянке. Уходя, я подошла к детской кроватке, взяла сонного сына, ему было четыре года, прижала его, поцеловала и положила его опять в кроватку. В этот момент моё сердце окаменело, и я не могла плакать, и мне казалось, что если бы меня ножом в сердце ударили, то даже кровь не пошла бы». Начались допросы. Её обвинили в том, что якобы она была недовольна Советским правительством за своё переселение из Ленинграда и восхваляла Гитлера.

Допросы велись только ночами. Днём спать не давали, постоянно дежурили у волчка, дремоту прерывали командой «встать и пройтись по камере». А ночь приходит – опять вызывают на допрос. «Изнурительные ночные допросы и бессонные дни притупили мозг, –  вспоминает Магдалина Андреевна, –  невозможно было собрать мысли и связать слова. Тогда я следователю говорю: «Вы хотите меня замучить бессонницей, но против каждого яда есть противоядие». На вопрос: «И какое же противоядие ты выбрала?», ответила: «Голод». Я не забыла ленинградскую голодовку. Тогда неделями не спали. «Ну, для этого ты слаба!» – усмехнулся следователь. С этого дня я не стала принимать пищу и даже воду. На пятый день я уже держалась за стены, а не седьмой меня стали кормить насильно. Человек семь держат меня за руки, роторасширителем зубы ломают, чтоб затолкнуть еду – это была настоящая пытка. Потом через зонд вливают смесь, но я как только все выйдут из камеры – два пальца в рот и освобождаю желудок. Но в камере была «наседка», которая всё передавала
следователю, и тогда уже после очередной такой «кормёжки» я лежала связанная несколько часов. А когда развязывали руки, не могла ими пошевелить, и эта «наседка» мне их оттирала и всё уговаривала: «Подпиши ты всё и не мучай себя, вот я всё подписала». А я говорила: «Не подпишу ложь, я хочу быть перед Богом чиста, умру, но ложь не подпишу. А ты можешь своё подписывать, это твоя воля, каждый за себя сам отвечает». После этого следователь оставил меня в покое, а до этого после каждого допроса меня отправлял в карцер, оскорблял и унижал, как хотел. Я уже жить не хотела и отвечала ему тем же, хотела скорее умереть. В карцере я всё время покушалась на свою жизнь. Вырывала с потолка электропровод и душила себя. Что я только не делала, потому что не хотела больше жить и терпеть все унижения. Но в карцере я просидела до прихода врача, она освободила меня оттуда по состоянию здоровья.

Вначале следователь всегда клал на стол наган, но после того, как я попыталась покончить с собой, он убрал его со стола. И под конец уже стал шантажировать меня сыном: «Раз не хочешь подписывать, твоего сына заберём в детдом». После голодовки я была – одни кости и кожа, еле держалась на ногах. Он меня вызывает и при мне снимает с висячего (телефонного) аппарата трубку, смотрит на меня в упор и, проверяя мою реакцию, говорит: «Скажите, мальчика Мусса Артура вы уже отправили в детдом?». А там якобы отвечают: «Да». Он мне: «Ну вот, не хотела ничего подписать – ребёнка отправили в детдом». Я гордо встала и ответила ему: «Большое спасибо за вашу «отцовскую заботу, я хотела об этом походатайствовать перед судом, так как моя сестра не в состоянии воспитывать троих детей, но это сделали вы. Ещё раз большое спасибо за вашу «заботу». Он не нашёлся что ответить, он ожидал, что я закачу истерику, мол, я всё подпишу, только не трогайте ребёнка. А я спокойно села и ему говорю: «А теперь скажите, кто из нас враг народа? Это вы компрометируете Советскую власть, пугаете советским детдомом!» Он только и смог сказать: «Это не так». Через неделю он опять меня вызвал и говорит: «Садитесь и напишите доверенность на сестру на получение денег на сына». Но я, наверное, сидела часа два и не могла начать писать, так рука по бумаге прыгала. Ещё через день дали свидание с сестрой и сыном в кабинете начальника тюрьмы. И после этого меня больше не вызывали. Я ему с первого допроса сказала, что умру, но ложь не подпишу. Он мне говорит: «Срок тебе будет всё равно, хоть и ничего не подпишешь! Так оно и было. Дали мне 10 лет и 5 лет поражения в правах, а те, кто всё подписали, получили по 25 лет.

В лагерях самое страшное – это этапы, а их было несколько. Я работала в лагере на земляных работах, женщины ходили на работу всё время в ночь, а мужчины ходили в день. Норму выполняли всегда на 200 процентов, имела зачёты один к трём, и срок я свой отработала полностью, а домой меня всё равно не отпустили. Когда Сталин умер, нас вывезли из Красноярских лагерей в Карлаг. Освободили меня 11 ноября 1955 года, а домой приехала в декабре, ещё пришлось в Павлодарской тюрьме ночевать и ждать, пока меня возьмут на учёт как немку».

После заключения Магдалина Андреевна работала медсестрой в Павлодарской областной больнице, операционной сестрой на станции переливания крови, в гинекологическом отделении отделенческой больницы станции Павлодар. Выйдя на пенсию, работала в санатории-профилактории «Химик» до семидесяти лет.  Её безупречный труд был отмечен многочисленными грамотами и благодарностями.

В 1991 году Магдалина Андреевна получила справку прокуратуры Новгородской области от 12 ноября 1989 года о реабилитации отца и свидетельство о его смерти (расстреле), а из УКГБ по Новгородской области – письмо о репрессиях и реабилитации отца и братьев и приведении приговоров в исполнение и о её реабилитации.

Репрессии не обошли стороной даже детей. Бондаренко Иван Фёдорович, 1928 года рождения, родился в селе Иртышск Павлодарской области. Его отец Бондаренко Фёдор Петрович работал в Иртышске агрономом, мать Мария Петровна была домашней хозяйкой. Из восьми детей Иван был четвёртым ребёнком. Два  брата Григорий и Яков воевали на фронте. Григорий погиб в 1943 году.

В августе 1942 г. Ивана арестовали и обвинили в контрреволюционной агитации против советской власти (якобы распространение листовок против Сталина). А ему было в то время всего лишь 13 лет. И все потому, что он был  знаком со ссыльными, играл с ними в шахматы, много читал. Через год арестовали отца и дали десять лет по 58 статье. Отец освободился после смерти Сталина и умер в 1963 году.

После суда, пересылок из тюрьмы в тюрьму (Омск, Свердловск) под усиленным конвоем их, малолеток, привезли в город Ухта Коми АССР в новую, только что открывшуюся детскую колонию, которая охранялась спецохраной и спецкомендатурой с четырьмя наружными вышками.

В колонии был комендант, ходивший всегда с самой настоящей дубиной (палкой), которую использовал для наведения порядка в зоне. Было пять длинных низких бараков, в каждом размещалось около двухсот человек. В дневное время в бараке была воспитательница, обычно старушка, боявшаяся детей. Дети играли в карты и проигрывали свой паёк супа за целый год. Проигрывали они тоже детям, но законным ворам, которых в лагере было человек 20. Всё выигранное продавалось за зону местным жителям. Через три месяца в бараках не осталось ни одного матраса, никаких постельных принадлежностей, спали на голых нарах.

Комендатура не могла наладить порядок и дисциплину, карцер всё время был переполнен, каждый день детей избивали, комендант свирепел и часто его заменяли другим. Кормили очень плохо, даже черви в еде попадались. Многие  дети от истощения умирали. Тех, кому исполнялось по 15 лет, старались перевести во взрослые лагеря. Часто можно было слышать, как дети выкрикивали в адрес администрации слова: палачи, фашисты.

В колонии был по существу произвол и каждый выживал, как мог. Ивану удалось устроиться в пожарную охрану. Начальником пожарной охраны был взрослый заключенный. Их было всего два человека. Жили они в пожарке, расположенной в зоне, там было намного лучше и спокойнее, чем другим. У них даже постель была. Иногда их брали пилить и колоть дрова для кухни, и тогда им что-нибудь перепадало из еды.

Ивана отправили в один из лагерей для взрослых. Работал он на лесозаготовке, занимался сплавом леса, его вывозкой (возчиком на лошади). Осенью работал на уборке картофеля, который строго запрещали есть даже сырым. В бараках они спали на голых нарах, не раздеваясь.

В определенное время рано утром обязаны были быстро строиться для отправки на работу. Тех, кто не успевал встать в строй, избивали и отправляли в карцер. От истощения и непосильного труда люди умирали. Обычно ночью их человек по 20 вывозили на лошадях и зарывали в лесу в общую яму. Родственникам о смерти не сообщали. Освободили Ивана в 1947 году, а реабилитировали только в 1966-м.

Маховик сталинских репрессий отнял жизнь Попова Петра Ниофитовича, 1903 года рождения, до ареста работавшего старшим землеустроителем Куйбышевского районного земельного отдела. Его сын Попов Анатолий Петрович, 1941 года рождения, пишет в своих воспоминаниях, что отец был репрессирован примерно в 1941 году. Его день и даже год рождения мать держала в секрете. Когда отца арестовали, ей сказали, чтобы она отреклась от него, взяла свою девичью фамилию, иначе её ожидает та же участь. Мать заставили отказаться от супружеских связей и отбыть восвояси – в Барнаул. Елизавета Ивановна так и сделала, взяла свою фамилию – Есютина.

«Я хочу знать правду и только правду о моём отце, –  пишет Анатолий Петрович, – я долго молчал, но теперь понял, что народу дали свободу слова и право знать всё, что было с нашим поколением. Должны знать правду о своём дедушке мои сыновья. Правда должна восторжествовать».

Читаем письмо-воспоминание  нашего земляка Вагина Василия Павловича: «Сам я уроженец с. Лебяжье. Родители с 1929 года, со дня организации колхоза «Соревнование», стали его членами, а я в летние каникулы тоже трудился в этом колхозе с 7 лет. Но вот голод, особенно зима 1932-33 годов, когда отец, чтобы спасти нас, 3-х детей, распухший лежит в постели, а на улице каждое утро едут на санях с коробом, куда собирают замёрзших и умерших от голода людей и везут их за село, сбрасывая в общую яму, где они были захоронены.

Чем питалась наша семья, я об этом говорил не раз своим детям и внукам… Урожай 1934 года был таким хорошим, что люди стали забывать тяжелые в жизни голодные времена. Но вот – 1937 год. Это страшней голода. Люди как при чуме стали бояться выходить из домов, разговаривать с друзьями, соседями, даже с родными. Стали вызывать в НКВД самых лучших колхозников, которые оттуда не возвращались, и вестей о них никто из родных не знал, а семью забранного обходили, как больных проказой.

На таком положении оказалась и наша семья. Мой отец Вагин Павел Иванович, 11 июля 1893 года рождения, бригадир колхоза, в числе 12 человек в октябре 1937 г. арестован органами НКВД, а 28 октября 1937 г. 11 человек из них уже расстреляли в Семипалатинской тюрьме. Подтверждение об этом и о том, что он реабилитирован в 1954 г., я получил в ноябре 1988 года в Павлодарском облсуде.

А что было между октябрём 1937 г. и ноябрём 1988 г. только для меня? Мне было легче, чем моей матери, младшему брату и младшим двум сёстрам (вторая родилась уже без отца 1.12.1937 г.), которые не выезжали всё время из Лебяжьего. Мать подняла нас всех на ноги. Я самый старший. На трудодень получали граммы, одни валенки – на троих. В общежитие ШКМ (Ямышево) не принимают, так как сын врага народа, а в Лебяжьем только 4 класса. Родичи боятся связываться с нашей семьёй, ребята, с которыми дружил с детства, сторонятся…

После окончания 8 класса школы № 8 г. Павлодара по объявлению в газете, чтобы только уехать от всех этих ущемлений, мать отправила меня учиться в железнодорожную школу г. Джамбула, где после 1 семестра стипендию стали давать только тем, у кого 2/3 оценок были отличными, 1/3 хорошими, а я имел эти оценки наоборот. Вызвали к директору на беседу, могли бы помочь, но я по своей наивности сказал ему, что мать не сможет мне помогать, а отец по ст.58 посажен. Директор больше не стал со мной разговаривать и велел немедленно забрать документы и езжать домой, что мне и пришлось сделать.

В Павлодаре я случайно встретил бывшего директора моей школы Поминова Иакима Иакимовича, он в 1941 году работал зав.облОНО. Рассказал ему о своём положении. Он привёл к себе на работу, заставил написать заявление на должность статиста-экономиста. За это благодарен ему по сей день, что он не побоялся взять меня на работу. Даже дядя родной, брат отца Вагин Матвей Иванович (погиб под Ленинградом в 1943 г.), который в то время работал председателем исполкома в с. Ермак, не пригласил к себе – боялся последствий.

Началась Великая Отечественная война, а мне хотелось уехать из родных мест, где боязно было даже встретить кого-либо из Лебяжьего, но я стал помогать материально матери, а жил у родной тётки.

Находясь в армии, во всех анкетах, которые приходилось на протяжении 36 лет заполнять, в сведениях о родителях пришлось лгать, что отец от язвы умер в 1943 году, а когда вызывали к уполномоченному «СМЕРШ», всегда было такое состояние, будто убил человека.

В войну был сапёром и я не один раз при разминировании хотел не обезвредить мину, а рвануть её, ведь один миг – и всё, но всё же, по-видимому, так хотелось жить, что я не сделал этого.

В 1947 году женился и решил никуда из армии не уходить, остаться и жить по придуманной уже легенде. Стал помаленьку помогать матери. Детей вырастил, выучил, но до ноября 1988 года им и жене (хотя она догадывалась) о своём происхождении ничего не говорил.

В 1988 году решил увековечить память об отце, нашёл единственное оставшееся у сестры его фото в 24 года, заказал памятник, один на двоих с матерью, поставил на могилу матери в с. Лебяжье. Пусть они там будут как бы вместе. Взял справку в облсуде, приехал сюда, собрал всё своё потомство, рассказал им всё от начала до конца, и они меня поняли.

Как бы ни было тяжело на душе от прожитого, а Родина по сей день тянет к себе. Не будь 1937 года, не я один, а все ребята, которых постигло горе и остались живы после войны, уверен на все «сто», вернулись бы в свои родные места. Ведь Родина – это дом, где ты родился. Помнить о нём, любить и оберегать его всегда, пока мы живы, мы обязаны».

Невозможно спокойно читать скорбные строки из воспоминаний переживших страшные мучения из-за репрессий.  Вот ещё одно: Полянского Григория Фёдоровича. Его отец Фёдор Дмитриевич Полянский был священником, в 1936 году его вместе с другими арестовали. С тех пор о его судьбе ничего неизвестно.

Самого Григория Фёдоровича арестовали в 1947 году. К этому времени он уже прошёл войну, воевал на 1-ом Украинском фронте, дошёл до Праги. Когда в 1947 году демобилизовался и вернулся в родное село, то никого из родных там не нашёл: мать убили полицаи, а братья погибли на фронте. Узнав, что на Севере нужны люди и что там легче с питанием, Григорий поехал туда. Устроился в Верхотурье, в бригаду машиниста паровоза Рычина, выучился на машиниста, но не успел сдать экзамены, как его 23 июля 1947 г. арестовали в четыре часа утра. Увезли его в Свердловск. На допросы вызывали всегда с 12 часов ночи до 5 часов утра. Это чтобы человек измучился без сна. Первый вопрос был: «Зачем ты приехал в Верхотурье? Какие сведения передавал немцам и американцам?» Следователь ударил Григория, он его тоже. Все сбежались, Григория связали, отправили в карцер – каменный мешок, наполненный водой, потом воду выпускали. И так продолжалось сутки. Ему сказали: «Отправим тебя туда, где не работают, а только сидят и ждут смерти».

30 ноября 1948 г. Военным трибуналом войск МВД Уральского военного округа Полянский Григорий Фёдорович был осуждён на 20 лет по статье 58 сразу по четырём пунктам. Отправили его в Степлаг.

«Хорошо помню день, –  вспоминает Григорий Фёдорович, –  когда объявили о смерти Сталина. Начались гудки паровозов, ТЭЦ. Камеры не открывали. «Параши» были переполнены, их содержимое стало течь в барак. Кто-то предложил не выходить на работу. Усилили охрану. Прилетело из Алма-Аты начальство, сам генерал НКВД Казахстана. Началась забастовка заключенных, в которой участвовал и Александр Солженицын. Неделю не работали. Потом прилетел начальник ГУЛАГа из Москвы. Он обещал разобраться с приговорами, освободить невинных.

В конце концов, заменили всё руководство лагеря, отпустили 750 человек малолеток, сняли собак и охрану, обрезали номера на одежде. Но забастовка всё-таки продолжалась. Тогда пошли ещё на некоторые уступки: на завтрак в 6 часов утра дали перловую кашу с маслом, пончик, 1200 граммов хлеба, селёдку, сладкий чай, махорку. Выдали новое обмундирование и даже новое бельё. Но танки всё-таки в лагерь пришли».

После освобождения Григория Фёдоровича на работу нигде не брали – 20 лет по приговору пугало всех.

Передал на госхранение воспоминания о своём отце Тналиеве Орынбае  Альжан Орумбаевич Орумбаев. Орынбай Тналиев родился в 1893 году в селе Башмачное Урлютюбской волости Павлодарского уезда, был выходцем из семьи батрака, сам батрачил с шестнадцати лет, имел своё хозяйство, где занимался хлебопашеством и скотоводством. Альжан Орумбаевич пишет в своих воспоминаниях об отце: «С установлением Советской власти в Казахстане, веря в новую власть, отец поддерживает коллективизацию на селе и одним из первых сдаёт своё хозяйство колхозу, а сам вступает в члены колхоза «Басшы казах» в ауле Узынкамыш Максимо-Горьковского района. В годы голода в Казахстане 1931-1932 г.г. организовывает столовую для голодающих, тем самым спасает от голодной смерти многих людей аула и из других мест. В 1935 году, в год юбилея Абая, в ауле Солдатагаш организовывает новый колхоз имени Абая и избирается председателем этого колхоза. В 1938 году в момент ареста работал председателем колхоза «Заря» Урлютюбского района. Ему было предъявлено обвинение, предусмотренное статьями 58-2, 58-7, 58-11 УК РСФСР, предусматривающими ответственность за контрреволюционные преступления.  Мне шёл тогда только 7-ой год. Для обвинения и исключения из партии отца не потребовалось никакого разбирательства, потому что через день после ареста он был исключён из рядов партии, а через несколько дней был отправлен на Колыму как враг народа. Рассказывали один случай: на допросе следователь тюрьмы НКВД дёрнул за усы отца, сказав неуважительное слово, не выдержав такого оскорбления, отец с табуреткой, на которой сидел, бросился на следователя. Отец был физически здоровым, добрым, спокойным человеком. Помню, когда мне было 6-7 лет, он, несмотря на занятость как председатель колхоза, ходил со мной, держа меня за руки, по объектам колхоза: на кузницу, конюшню и т.д. В 1937 году в единственном нашем доме был патефон, отец вечерами приглашал аулчан слушать патефон, это было диковинно для того времени… Потом, после ареста отца, всё резко изменилось. Избегались встречи и общение с нам.

Недавние знакомые и близкие прямо в лицо тыкали, что мы семья врага народа. А некоторые, у кого была фотография отца на групповом снимке, закрашивали чёрной краской его лицо. Тогда все эти обиды и оскорбления повлияли на мой детский характер, я стал дерзким, злым, иногда даже бросался в драку с теми ребятами, кто меня обзывал сыном врага народа в присутствии их родителей.

Когда началась Великая Отечественная война, летом 1941 года отца привезли в Железинку для отправки в Карлаг на шахтные работы. Узнав об этом, мы с мамой поехали в Железинку встретиться с отцом, но нам свидания не дали. Зато его можно было увидеть во время прогулки по территории тюрьмы. В то время ограда тюрьмы была саманная, не очень высокая, и вот в один из моментов я увидел отца, он был ростом выше ограды тюрьмы. Я подбежал ближе к ограде тюрьмы и увидел отца за оградой: он смотрел в мою сторону, на меня. Что-то говорит, а я  стою на одном месте, потеряв всякое самообладание, только вижу отца, которого не видел три года, а в голове стучит проклятое слово, все эти три года твердившееся нам: «враг народа, враг народа». Единственное, что услышал и осталось в ушах на всю жизнь – это слова отца: «Школу не бросай, учись, учись…» После, видимо милиционер, не дал ему стоять на одном месте, и его больше там не было. После, когда пришёл в себя, в сердце кипела  злость от обиды и беспомощности, а в голове появилась мысль: буду мстить за отца, когда вырасту, а мне было тогда 10 лет. Я по сей день не могу понять и простить себе, почему я тогда не перепрыгнул через забор тюрьмы, чтобы обнять отца и расплакаться от души за обиды и оскорбления, которые пережил за все эти годы.

Все годы войны работал в колхозе по нескольку месяцев в году: пас телят, быков, был погонщиком плугатора, помощником скотника и т.д. Школу не бросал, в период переводных экзаменов возвращался и успешно сдавал экзамены для перевода в другой класс. Так после окончания девяти классов за один год окончил Павлодарское педучилище и, проработав один год учителем, поступил в Московскую сельскохозяйственную академию им. К.А. Тимирязева.

И там, в Москве, преследовала меня тень «сына врага народа». В адрес Тимирязевской академии поступило анонимное письмо с мест о том, что в академии учится сын врага народа Орумбаев А. На одном комсомольском собрании письмо зачитал секретарь комитета комсомола, после этого присутствовавший на этом собрании член парткома академии, сын известного академика В.Р. Вильямса, декан факультета агрономии, доктор химических наук, профессор В.В. Вильямс сказал, что мы своего студента знаем как комсомольца-активиста и положительного студента, тем более, сын за отца не отвечает, а письмо анонимное, кляузное, поэтому нечего беспокоить зазря молодого человека. На моё счастье этим кончилась история кляузного письма. Когда вернули мне письмо, я сразу узнал знакомый почерк моего учителя. По приезду домой это письмо показал автору, но он оказался исполнителем, писал по совету и под диктовку другого. Это были типичные люди системы того времени, на совести которых много жертв невинных людей. Как и для многих, так и для нас остаётся незаживающей раной и трагедией для семьи, насильственно отлучённой от отца, преждевременная смерть его в лагере. И не его вина в том, что он не смог отдать сполна все свои отцовские заботы о воспитании сына, а взамен оставил добрую память о себе как о добром, честном и справедливом человеке с благородными делами и заботами о людях. Поэтому отец в моей жизни был и остаётся примером доброты, честности и справедливости».

Из воспоминаний Ивана Клементьевича Пукениса мы узнаём, что он был арестован 28 сентября 1937 года. В то время ему было 19 лет, а работал он токарем в ремонтной мастерской совхоза «Прииртышский» Урлютюбского района. Семья, в которой он жил, была большая – 9 человек, испытывала нужду, поэтому двенадцатилетним мальчиком в 1930 году Иван Клементьевич устроился в ремонтную мастерскую совхоза учеником по ремонту аккумуляторов. Там и работал, и учился. Производство было вредным: работать приходилось с кислотами, здоровье ухудшалось, его перевели учиться на токаря. За что же он был арестован?

Иван Клементьевич пишет: «Проработал два года токарем, стал высококвалифицированным рабочим. Но тут постигло большое горе… Меня арестовали прямо на рабочем месте и увезли в районный центр. Заставили стоять на ногах без сна двое суток. Я падал на пол и от сильных болей приходил в сознание, меня били пинками, губы мои распухли, оказались выбитыми несколько зубов.

Через неделю меня вызвал следователь, первый его вопрос: «Ты из семьи кулаков? Я ответил: «Семья из девяти человек, была лишь одна корова и бычок». Он мне ответил: «Не таких мы ломали, и тебя, мальчишку, когда-нибудь сломаем! Если ты будешь отрицать, мы без твоего признания обойдемся». И меня больше не вызывали. А тут 7-го октября, через семь дней после ареста, вызвали с вещами и погрузили в открытый грузовик.

Нас сдали в Павлодарскую областную тюрьму. Мне повезло: начальник тюрьмы при посещении камер обратил на меня внимание, спросил фамилию и на следующий день меня послали на работу в тюремную мастерскую, там я работал из последних сил лишь бы выжить до суда. Через месяц нас осудили, определили сроки наказания в концлагерях.

Мы все думали – это условно. В зимние морозы нас погрузили в товарные вагоны и привезли в Свердловскую область на станцию Сорогулка, где была подготовлена в глуби от станции зона с высоким забором. Нас разместили в палатках, и тут начались наши новые муки: работали на лесозаготовках до полного изнеможения, а весной в снеговой воде в лаптях. Родные посылки высылали очень редко, так как они тоже жили очень плохо.

Пошёл год, и в этапном порядке меня направили на стройку города Молотовска (Северодвинска). Я работал на лесоповале летом, а зимой на стройке жилых домов. Через два года направили в Печорлаг Коми АССР, через три года с подвижным авторемонтным составом перевезли нас вместе с авторемонтной мастерской в Подмосковье, на станцию Поворино, так я работал токарем и проработал до 28 сентября 1945 г., ровно через 8 лет меня освободили и оставили работать вольнонаёмным».

Нельзя без содрогания читать воспоминания бывших узников ГУЛАГа и членов их семей, однако это необходимо. Надо показывать правду о прошлом, чтобы оно не повторилось, чтобы люди знали и понимали, что значит режим тоталитаризма, могли объективно оценивать и учиться жить в демократическом обществе, чтобы общими усилиями сохраняли мир и стабильность в нашем молодом независимом государстве – Республике Казахстан.

В. Болтина, начальник Управления
архивов и документации Павлодарской области